Крик и гам… По бурлящему под ногами потоку воды и под льющимся с неба водопадом шумная гурьба голых – в одних трусах – ребятишек с радостным криком носится по песчаной дороге, заливаемой ливнем! Вслед за ними кружатся озорные кричалки:

Дождик, дождик, пуще,

лей погуще!

Лей, лей, не жалей, хорошенько нас облей!

Лей водицу светлую,

тёплую, приветную!

Летний дождь довольно скоро прекращается, и мы, ещё немного с шумом поносившись по слабеющим потокам воды, разбегаемся по домам для просушки.

В Черногорск мы – я, мама и отчим, переехали в 1939 году из села Сухобузимское, в котором я и мама жили около полутора лет после вынужденного отъезда из Красноярска, в связи с арестом в 1937 году моего отца. Вместе с нами в селе жили также приехавшие из Красноярска бабушка мамы и её внук – он же двоюродный брат мамы – Вениамин Пуртов.      

Отчима приняли, как я понимал, начальником городского радиоузла, в котором работало всего два человека. Мать устроилась на работу акушеркой в роддом. Я стал ходить в детский сад.

Несколько ярких впечатлений от того довоенного периода.

К нам приехал директор опытного сада, расположенного недалеко от города. Прикатил вместе с женой на лёгкой повозке, в которую запряжена ухоженная лошадь чубарой масти – белая с редкими чёрными пятнами… Гости переступают порог с большим эмалированным тазом, наполненным крупной ярко-красной малиной, и передают маме:

 – Спасибо Вам за сына!                                                                                      

У его молодой жены мама приняла не очень лёгкие роды. Директор уже не молодой, и его радость была понятна даже мне. Я впервые видел малину и, предчувствуя вкусность, вдыхал её свежий манящий аромат. Мне наполнили целую тарелку ягоды и отправили в другую комнату, чтобы не мешал взрослым разговорам. 

Как-то летом на территории нашего детсада я увидел на телеграфном столбе отчима, устранявшего какую-то неисправность. На ногах у него были монтёрские когти. Увидев меня, он улыбнулся и помахал мне рукой. По характеру он был спокойным, уравновешенным человеком, не лишённым чувства юмора.

Однажды по какому-то праздничному случаю отчим приходит с мамой из гостей – соседей по нашему дому, под хорошим градусом. С помощью мамы раздевается до кальсон, встаёт на четвереньки и передвигается по квартире с громким рыком! Впрочем, это представление длилось недолго. Пьяным я его больше не видел.

 В годы второй мировой

 1941 год. Началась вторая мировая… В октябре отчима призвали на фронт. Через какое-то время с фронта от него стали приходить нечастые полевые треугольники…  В город начали поступать раненые.  Мать перевели из роддома на работу в эвакуационный госпиталь перевязочной сестрой.

Во дворе нашего одноэтажного с двумя подъездами деревянного дома стоял почти во всю его длину двухэтажный сарай – внизу стайки, вверху сеновал. Рядом и общественный туалет. До войны мы в стайке держали корову. В начале войны она отелилась, и мать поместила телёнка у дверей в проходной комнате нашей двухкомнатной квартиры. В то же время к нам переехала жить бабушка мамы, временно проживавшая после нашего отъезда в селе Сухобузимское с внуком. Вениамин приехал позже. Бабушка уже старая и больная. Маме приходилось трудно – была беременна. Телёнка зарезали. Вскоре мама родила девочку, но при родах произошла инфекция ребёнка, и девочка умерла, не прожив и месяца.   

Я по-прежнему ходил в детсад, причём, как и раньше, без сопровождения. 

Зимой 41-го, возвращаясь домой, почувствовал, что замерзают пальцы рук. Остановился, зажал кисти рук между коленок, чтобы отогреть – не помогает – бегом домой! Мама уже была дома – оттирала ладошки снегом.

Как-то в тёплое время года во время нашей детсадовской прогулки по городу, тогда не слишком обременённому автотранспортом, в городском сквере натолкнулись на безмятежно спящего, в небрежной позе, пьяного парня. Вся группа вместе с сопровождающими нас воспитательницами остановилась, созерцая весьма необычную картину. Женщины, негромко перешёптываясь, повздыхали, осуждая парня за такое поведение, помянули о своих мужьях-фронтовиках, и мы пошли дальше.

В палисаднике перед нашими окнами, как и другие соседи по дому, мама вскопала грядки и выращивала на них съедобную зелень: лук-батун, редис, укроп, огурцы. Впрочем, последних мы практически не ели, так как их постоянно воровали.

Однажды летом, в год поступления в школу, я помогал маме в нашем «огороде». Около палисадника собралась толпа своих дворовых и окольных ребятишек, выстроившихся в плотный ряд вдоль его ограждения и зазывающих меня выйти к ним на игры. Я отказался, сославшись на занятость. Они это не восприняли – как можно променять игру на огород?! И продолжали канючить. Один из пацанов, отец которого имел служебный пистолет, и не остерегался играть им перед нами, когда я был у них в гостях, стал называть меня моим прозвищем. В нашей детской компании почти у каждого было прозвище, у меня – чёрт. Никто на это не обижался. Но одно дело – в кругу своих ребят, другое – при матери. При ней, как мне подсказывало моё детское понятие, – это недопустимо!  На мой окрик, – Перестань!– пацан не отреагировал и продолжал своё. Я быстро пошарил глазами по земле возле себя, схватил подходящий небольшой камень-гальку, прицелился обидчику в лоб, между глаз, и с ожесточением метнул – словно выстрелил…  Он сразу упал на спину, как подкошенный – камень попал в цель, в лоб между глаз. Пацаны, в том числе и я – стрелок, были поражены и слегка напуганы таким исходом! Мать бросилась к нему, схватила на руки и понесла к нам. Дома обработала рану, перебинтовала голову и отвела домой. По возвращении я был слегка поколочен и поставлен в угол на коленки для осознания содеянного. С отцом пострадавшего после случившегося не встречался, а конфликтов с этим пацаном у меня больше не было.              

В том же году, ближе к зиме, к нам приехал жить из села Сухобузимское и мамин двоюродный брат Вениамин. Бабушка продолжала тяжело болеть и вскоре отошла в лучший мир. Вениамин, тогда молодой парень, устроился на работу в шахту, как помню, с названием «Центральная».

Черногорск – город шахтёров, и эта шахта находилась в то время практически в самом городе – на его окраине.  Мы с ребятами ходили к ней смотреть, как лошади поднимают и опускают клеть в забой. Картина была довольно унылая: лошади, как заведённые, монотонно ходили по кругу, то в одну, то в другую сторону, а рядом стоящий мужик время от времени подгонял их ленивым окриком и кнутом. У Вениамина была компания друзей, с которой он проводил все своё свободное время.

Запомнился их набег на совхозное поле за местными арбузами – домой приволок полмешка небольших, но очень вкусных! Пожил он у нас недолго – через год призвали в армию и отправили на восточный фронт – на Дальний восток, сформированный против потенциальной угрозы со стороны Японии.

В нашем детстве не было гаджетов, не было телевизоров, а радиоприёмник встретить в быту можно было не часто. Информационные новости население получало, в основном, из газет и из электромагнитных громкоговорителей, передававших только один канал проводного радиовещания. Последние в обиходе называли репродукторами или тарелками.

 Мальчишечьи игры

 Но детворе, как и всегда, не было скучно. Мы играли в прятки, догонялки, классики, казаки-разбойники, лапту, городки, гоняли футбол, порой из-за отсутствия мяча –  тряпичный, мастерили и запускали бумажные змеи, складывали из бумаги самолётики и запускали их – кто дальше, а также выдалбливали из обрезок палок кораблики и, оснастив  парусом, отправляли в плавание по дождевым стокам и лужам. За неимением велосипеда мы гоняли по дорожкам обруч от деревянной бочки, управляя им скрученной из проволоки «кочергой».

Становясь взрослее, мы расширяли разнообразие игр. Во время войны за городом располагались военные, и мы, мальчишки, иногда находили поблизости от них неиспользованные боевые патроны. Часть патронов разламывали, удаляли порох и из него на земле, конечно, в стороне от дома и сараев, насыпали фигуры в виде змеек. Затем с одного конца поджигали, любуясь завораживающим нас шипящим и искрящимся зрелищем! При этом фейерверке присутствовали и девчонки.

Получив хорошую порцию положительных эмоций, компания отправлялась за другим развлечением. Проходя через так называемый «Копайгород» (прилепившееся народное название самострою с невзрачными жилищами), поднимались на вершину холма. На этом холме мы иногда ловили ящериц и красивых бабочек. Убедившись в отсутствии посторонних, разводили небольшой костёр и отступали от него немного вниз. По команде кто-нибудь бросал в костёр патрон, все пригибались и ждали выстрела…  Бабах!.. Все живы. Радостные крики! Так повторялось несколько раз – в зависимости от наличия патронов. Слава Богу – обходилось без происшествий.

Мальчишки играли и в «денежные» игры – в чику и в пристенок. Несмотря на то что разыгрывались только металлические монеты, игры проходили довольно азартно и затягивались порой до сумерек. Родители за эти игры иногда слегка ругали, однако для ребят они были увлекательны и проходили хотя и с повышенным нервным тонусом, но без драк.

В эти игры мы играли нечасто. Мне обычно везло, и я после них частенько приходил вечером домой с отягощёнными карманами, выслушивая укоризненные замечания матери. На выигранные копейки иногда покупал леденцы. Питались в войну мы понятно как – по карточкам хлеб, соль, сахар, спички. Часто во время еды мать, раскладывая кусочки чёрного кисловатого, но потребного для несытого желудка хлеба, подсовывала мне явно завышенную порцию. Я молча восстанавливал справедливость. Приходилось есть и отруби, и очистки. Жмых, который мы, пацаны, иногда, если повезёт, таскали с проходящих полуторок, считался и лакомством, и завидным продуктом.

Одной весной мать посеяла на небольшом участке, на холме за «Копайгородом», просо. Осенью сжала, получилась половина небольшого мешка, и мы повезли на тележке на мельницу, что была на окраине города. На мельнице пришлось долго ждать своей очереди. Потом мать варила кашу из пшена с тыквой. Это, конечно, как бы сейчас сказали, был кайф!

 Пора в школу

 С семи лет пошёл в школу. Перед началом учёбы сосед по дому, отец двух братьев, сфотографировал нас, как мы бегали – босиком, вручив для съёмки будущим школярам книги, а младшему букетик цветов, запечатлев для семейной хроники наше босоногое детство.

Здание нашей начальной школы было одноэтажное, построенное из самана – глинистого грунта с добавлением соломы. В нашем первом классе с начала занятий появлялись на уроках, не больше месяца, несколько ребят гораздо старше нас по возрасту. На уроках они только сидели, особо не мешая занятиям. Они так делали уже не первый год, оставаясь первоклассниками. Все они были из «Копайгорода».

В то время наше место проживания находилось на окраине города. За нами, через сравнительно небольшой пустырь, на покатом уклоне холма был небольшой район с неказистыми домами. Не исключено, что там жили и в землянках или полуземлянках. Вероятно, это и послужило основанием для местных жителей выбрать слово «копай» в качестве прозвища для этого района города.

 Постоять за себя

 Возможно, из-за моего несколько шебутного характера через несколько дней после начала занятий самый здоровый из неуправляемых «первоклассников» почувствовал мою неподатливость на чужую волю. Во время перемены подошёл ко мне, толкнул и смотрит на меня. Я взглянул на него с удивлением:

  – Ты что?

  – Пойдём выйдем!

Мы вышли в небольшие школьные сенцы, что при входе в школу. За нами проследовала и вся группа копайских. Здоровяк молча встал передо мной и коротким взмахом ударил по щеке. В глазах промелькнула искра. Задрав голову, взглянул на парня – он выше меня на несколько голов. Принять бой – равносильно самому себя высечь! Я молча сжал зубы, выжидая, что будет дальше. Тишина…  Можно было понять, что друзья не увидели в поступке своего вожака ничего героического, связавшегося с явно неравным ему по силе пацаном. Прозвенел звонок на урок, и все пошли в класс.

Больше никаких стычек с этой компанией у меня не было. Возможно, верзиле стало стыдно за своё беспардонное нападение на малыша. Позднее я со своими друзьями иногда заходил к ним в гости и мог оценить их незавидный быт, безусловно, влияющий на их поведение.               

Драка у меня случилась позднее, при учёбе в четвёртом классе. С нами учился воспитанник из детдома, не выделявшийся ни успеваемостью, ни поведением, с виду спокойный и даже флегматичный. И вот что-то повело его со мной на драку – не могу ни вспомнить, ни предположить. Как положено, мы сцепились на перемене, в коридоре школы. Нас, конечно, окружила любопытствующая детвора. Впрочем, дракой назвать это – преувеличение, скорее, была борьба. Мы недолго возились. Я его быстро поборол и…  от злости, тихо сжав зубы, заплакал. Наверное, на мою психику, как и на его, давили непростые условия жизни в то сложное военное время. Больше мы не обращали внимания друг на друга.

Эвакуированные в доме

  Во время войны к нам подселяли в проходную комнату эвакуированных из западных областей, оккупированных немцами. Временные жильцы менялись. Сначала были подселены несколько женщин с ребятишками из Польши. К ним приезжал на один день молодой военный из Войска Польского, щегольнув красивой армейской формой.

Потом поселили несколько молодых девушек – по возрасту ещё школьниц. С ними случилось неприятное происшествие. Отапливалась наша квартира голландкой – круглой печью, покрытой снаружи металлическими листами. Находилась печь в проходной комнате. Топила печь мама. Мне это не позволялось. Топили печь каменным углем. Для растопки использовали кизяки – высохший коровий помёт, в сборе которого я активно участвовал. Однажды, в отсутствие хозяйки, девчонкам стало холодно, и они решили затопить печь сами. Долго разжигали, с трудом справились, но у одной девушки, решившей поближе заглянуть в печь, внезапно загорелись на голове волосы…  Отчаянный крик!.. Хорошо, одна не растерялась и накинула на горящую голову большой платок. Волосы, конечно, обгорели, но последствия могли быть драматичнее. Девушек сменяли другие временные жильцы.

В последний год войны мы жили в нашей квартире уже одни. Эвакуационный госпиталь закрыли. Мама перешла работать в поликлинику, в физиотерапевтический кабинет. Поликлиника находилась недалеко от нашего дома. В её дворе росли высокие тополя. Они постоянно привлекали моё внимание, когда я иногда прибегал к матери. При лёгком ветерке они так ласково, убаюкивающе шелестели листвой, словно успокаивали окружающий их озабоченный тревогами мир.

Ранним летом, взобравшись на тополь, я срезал небольшую веточку и дома поместил в бутылку с водой, а когда корешки проросли, посадил её в палисаднике перед нашим окном. В ту пору возле нашего дома больше тополей не было. Она быстра пошла в рост и к осени заметно подросла, превратившись в небольшой кустик. На беду, осенью в палисадник проникла коза и его слегка погрызла. На мою радость, деревце не погибло, и на следующий год пошло в рост.  

 Жизнь после войны                           

После окончания войны, в ноябре 1945 года, отчима в сопровождении медсестры привезли домой безнадёжно больным чахоткой. В мае следующего года он умер.  

Вскоре после этого к нам приехала вернувшаяся из заключения тётя Клаша Пуртова, мамина тётя – родная сестра её матери и мать Вениамина. Она отсидела 10 лет за то, что была церковным старостой в православной церкви. После того, как нас после ареста моего отца выгнали из квартиры, а тётю Клашу сослали, мы с мамой некоторое время жили в Красноярске у Пуртовых. После нашего переезда в село Сухобузимское вскоре к нам, как я уже упоминал, перебрались сын и мать тёти Клаши.

Ещё до приезда тёти мать раз или два ходила по ближним деревням, обменивая вещи, без которых можно было обойтись, на продукты. По возвращении тётя решила выменять на продукты старинные блюда с красочными картинами. На одном из блюд была изображена встреча императора России Александра I с императором Франции Наполеоном. Мама без тёти трогать их не решалась. Иногда мы ими только любовались.

После их обмена тётя Клаша напекла стряпанины, источающей по всей квартире аппетитнейший аромат. На фоне нашего повседневного питания это было словно в сказке! С голодухи я малость переел и даже немного отлёживался с животом. А ещё через неделю были пирожки с требухой (желудок, кишки и т.п.)! Тётя Клаша умела стряпать. Такого вкусного пирожного «Наполеон», какое она однажды приготовила, я больше не ел! Она и в заключении последние годы трудилась поваром. Зековскую жизнь она познала сполна. Однажды днём я был дома один. На пороге появляется незнакомая женщина и заводит со мной разговор. Вскоре приходит домой тётя, и, быстро оценив происходящее, на тюремном жаргоне выпроводила «гостью». Та быстро ушла, не проронив ни слова. Понятно – хотела что-нибудь утащить у наивного мальца. 

 Вскоре из армии демобилизовался Вениамин. У него почерк был каллиграфический, и по этой причине служил при штабе фронта. Служба, как я понял, проходила легко. Рассказывал…  Смотрели, раскрыв рот, японские фильмы со спальными сценами – в те времена у нас это было недопустимо. Повёл меня в только что открывшийся в городе первый гастроном и купил мне первый в моей жизни шоколадный батончик. Вскоре Пуртовы уехали в Красноярск.           

 В четвёртом классе у меня случилась «любовь» – понравилась одна одноклассница. Её парта была за моей спиной. Никакого внимания на меня она не обращала. Решил написать записку. Во время урока на клочке бумаги пишу: я тебя люблю. Оборачиваюсь и передаю ей. Она читает и тут же, переглядываясь с сидящей рядом подружкой, негромко говорит: «У нас корова огуливается, сходи к ней».                                                                                                               Поражённый такому недетскому ответу, я изобразил на своём лице полуулыбку и отвернулся. На этом наши «отношения», не начавшись, тут же и закончились. Хотя в мыслях она ещё долго держалась у меня в голове. Не в сердце, конечно – ещё не дозрел. Но в памяти фамилия сохранилась.

 А на небольшом школьном торжестве по случаю окончания начальной школы одноклассница, заметно старше меня, отозвала меня в сторонку и сообщила:

 – Я тебя полюбила! Но жаль, что так поздно – поздно разглядела!

Я немного растерялся от неожиданного признания. Но потом мы легко посмеялись и пожелали друг другу всего доброго. 

 Мамино решение

 Этим же летом мать откликнулась на призыв родной сестры Нины, проживавшей в городе Армавире, переехать к ней – мол, у нас будете жить сытнее. Мать отговаривали от увольнения, даже председатель горсовета ей не советовал уезжать. Но решение принято, и, распродав незавидную мебель и часть вещей, сдав всё оставшееся в багаж, мы поехали в Красноярск. В Красноярске пару дней погостили у Пуртовых.

Они после отъезда от нас из Черногорска жили в квартире двухэтажного дома на улице Горького, между улицами Маркса и Бограда – фактически рядом с нашим прежним домом, что на углу улиц Бограда и Горького, где мы жили до ареста моего отца. Как тесен мир! Здесь мы жили, отсюда нас выгнали. И вот снова мы здесь, но – проездом! Женщины промочили глаза, вспоминая прожитые годы и не видя какой-либо определённости в будущем. Однако у мамы ближайший план определён: едем через Москву, как нам представлялось, на сытую жизнь, в Армавир.

 Через много лет

 Через много лет после моего босоногого детства я был по служебным делам в Черногорске. Естественно, город уже другой. И добыча угля не в шахтах, а открытым способом – на разрезах. Но участок улицы Ленина, где мы жили, мало изменился, разве что двухэтажные сараи за ненадобностью снесли. И свой дом нашёл… Тоже – без сарая, без палисадника… Но с моим Тополем! Огромным – столько лет прошло! Появились и соседние тополя, но заметно ниже моего. Подошёл к своему, обнял не в полный обхват – не хватило рук, прижался щекой – греет!..  Узнал… Что-то щека намокла…  Да, я это дерево посадил полвека назад! Что с того, что об этом знаем только мы с ним – он меня признал…  Стоя на земле рядом с моим саженцем, мне показалось, что моё тело наполняется теплом далёких воспоминаний детства, которые обычно всегда согревают человека. Живёт в народе завет: человек должен построить дом, посадить дерево и воспитать сына. И вот в детстве я исполнил один из заветов. И мой Тополь до сих пор жив и здоров! 

 Виталий ДОРОДНЫЙ



Добавить комментарий